Каталог книг

Кибиров Т. Избранные стихотворения

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Кибиров Т. Избранные стихотворения ISBN: 9785699533824 Кибиров Т. Избранные стихотворения ISBN: 9785699533824 265 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Тимур Кибиров Тимур Кибиров. Избранные поэмы ISBN: 978-5-4453-0210-0 Тимур Кибиров Тимур Кибиров. Избранные поэмы ISBN: 978-5-4453-0210-0 171 р. ozon.ru В магазин >>
Кибиров, Тимур Юрьевич Избранные поэмы. ISBN: 978-5-4453-0210-0 Кибиров, Тимур Юрьевич Избранные поэмы. ISBN: 978-5-4453-0210-0 171 р. bookvoed.ru В магазин >>
Венцлова Т. Искатель камней. Избранные стихотворения ISBN: 9785444802946 Венцлова Т. Искатель камней. Избранные стихотворения ISBN: 9785444802946 239 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Шевченко Т. Шевченко Т. "Думы мои, думы…". Кобзарь. Избранные стихотворения и поэмы ISBN: 9785422413744 1600 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Венцлова Т. Похвала острову. Избранные стихотворения. 1965-2015 / (на литовском и русском языках) ISBN: 9785890592682 Венцлова Т. Похвала острову. Избранные стихотворения. 1965-2015 / (на литовском и русском языках) ISBN: 9785890592682 511 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Георгий Иванович Чулков Избранные стихотворения Георгий Иванович Чулков Избранные стихотворения 0 р. litres.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Избранные стихотворения

LITMIR.BIZ Популярные Наши рекомендации ТОП просматриваемых книг сайта: Избранные стихотворения. Тимур Кибиров Информация о произведении:

Стихи были, кажется, очень плохие, но Аполлинарий говорил, что для верного о них суждения необходимо было видеть, какое они могут произвести впечатление, если их хорошенько, с чувством прочесть нежной и чувствительной женщине.

Мой друг, мой нежный друг, в пунцовом георгине

могучий шмель гудит, зарывшись с головой.

Но крупный дождь грибной так легок на помине,

так сладок для ботвы, для кожи золотой.

Уж огурцы в цвету, мой нежный друг. Взгляни же

и, ангел мой, пойми – нам некуда идти.

Прошедший дождь проник сквозь шиферную крышу

и томик намочил Эжена де Кюсти.

Чей перевод, скажи? Гандлевского, наверно.

Анакреонтов лад, горацианский строй.

И огурцы в цвету, и звон цикады мерный,

кузнечика точней, и лиры золотой.

И солнце сквозь листву, и шмель неторопливый,

и фавна тихий смех, и сонных кур возня.

Сюда, мой друг, сюда, мой ангел нерадивый,

приляг, мой нежный друг, и не тревожь меня.

О, налепи на нос листок светло-зеленый,

о, закрывай глаза и слушай в полусне

то пение цикад, то звон цевницы сонной,

то бормотанье волн, то пенье в стороне

аркадских пастухов – из томика, из плавной

медовой глубины, летейской тишины,

и тихий смех в кустах полуденного фавна,

и лепет огурцов, и шепот бузины.

Сюда, сюда, мой друг! Ты знаешь край, где никнет

Источник:

litmir.biz

Книга Избранные стихотворения - Кибиров Тимур Юрьевич скачать бесплатно, читать онлайн

Избранные стихотворения О книге "Избранные стихотворения"

В восьмидесятые стихи Тимура Кибирова знающие люди с упоением зачитывали друг другу на кухне. Кибиров был голосом их поколения. Он блестяще пародировал весь корпус советской и русской классической поэзии и впоследствии вошел в учебники по литературе XX века как образец русского постмодернизма. Однако на этом Кибиров не остановился. Остроумие и человечность, ирония и грусть его строк, дыхание поэтической подлинности – Кибирова нельзя втиснуть в рамки каких бы то ни было теорий. И поэтому он и сегодня остается одним из самых читаемых русских поэтов.

На нашем сайте вы можете скачать книгу "Избранные стихотворения" Кибиров Тимур Юрьевич бесплатно и без регистрации в формате fb2, rtf, epub, pdf, txt, читать книгу онлайн или купить книгу в интернет-магазине.

Скачать книгу Мнение читателей

Автор пишет о какой-то ерунде, о каких-то бытовых мелочах и преподносит это, как очень важное мероприятие

Отзывы читателей Подборки книг

Новогодние и рождественские книги

Сложное искусство гейши

Похожие книги

Асадов Эдуард Аркадьевич

Рождественский Роберт Иванович

Асадов Эдуард Аркадьевич

Михалков Сергей Владимирович, Сергей Михалков

Источник:

avidreaders.ru

Читать Стихи - Кибиров Тимур - Страница 1

Кибиров Т. Избранные стихотворения
  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 529 885
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 458 131

Читателям Тимура Кибирова

К публике Тимур Кибиров пришел сложившимся поэтом. Случилось это давно – двадцать лет назад, в громокипящем (точнее, пожалуй, – резвоскачущем) 1988 году.

На вопрос о том, ко гда был обретен Кибировым неповторимый голос, ответить затруднительно. Голос этот вполне отчетливо слышен в большинстве известных нам сочинений, писаных незадолго до прорыва в печать, и можно лишь посетовать, что за пределами предлагаемого итогового изборника остались поэмы «Лесная школа», «Буран» (обе – 1986), «Сквозь прощальные слезы» (1987), «Три послания» («Л. С. Рубинштейну», «Любовь, комсомол и весна. Д. А. Пригову», «Художнику Семену Файбисовичу»; 19 87—1988) и ряд стихотворений той поры («После словие к книге „Общие места“, „Ветер перемен“, „Ничего не пила со вчерашнего дня…“, „Шаганэ ты моя, Шаганэ…“, „Какая скверная земля…“, „Рождественская песнь квартиранта“, „В новом, мамой подаренном зимнем пальто…“). Во второй – долго ждавшей своего часа, а потому припоздавшей – книге Кибирова „Календарь“[1] (Владикавказ, 19 91) самые ранние опусы относятся к середине семидесятых (надикт ованные армейскими буднями стихи из цикла «Слово о полку Н-ском» сопровождены двойной датировкой – 1975–1979). Существенно, однако, что многие мотивы «Календаря» станут смысловыми ядрами поэтической системы зрелого Кибирова, а иные стихотворения обретут новую жизнь в его позднейших книгах. Так «Эпитафии бабушкиному двору» (1984) войдут в «Сантименты» (1989). В книге «Послания Ленке и другие сочинения» найдется место стихам из цикла «Каникулы» (1984; «Майский жук прилетел…», «Карбида вожделенного кусочки…», «На коробке конфетной – Людмила…», «Скоро все это предано будет…») и «Идиллии. Из Андрея Шенье». Включенное в ту же книгу «Послание Сереже Гандлевскому. О некоторых аспектах нынешней социокультурной ситуации» строится на фундаменте «Четырехстопных ямбов» (1983). Исступленно мрачное, весьма изысканно построенное, но прежде не публиковавшееся стихотворение 1982 года «Для того, чтоб узнать…» Кибиров приводит в «Улице Островитянова> (1999), снабдив иронично-горьким постскриптумом: „Вот такие вот пошлости“/ я писал лет семнадцать назад». Здесь же под названием «Подражание псалму» помещено известное по «Календарю» стихотворение «Нет мочи подражать Творцу…» (1982) с заменой третьей строфы (первоначальный вариант – «Эй, кто смеется мне в лицо?/ Ты кто? – Никто, Ничто. / И мне ли быть всему творцом/ Средь пустоты густой?», вариант окончательный читатель найдет в этой книге). Появившаяся в год тридцатилетия (по Пушкину – «рокового термина») формула «юбилей лирического героя» пятнадцать лет спустя стала заглавьем очередной книги (2000). Особенно примечательна судьба «Гравюры Дюрера» (1980), воспроизведенной (с минимальной правкой) в книге «Шалтай-Болтай» (2002) и, вероятно, стимулировавшей появление там всего цикла «Пинакотека». Рискну предположить, что когда (если) будущему историку словесности представится возможность прочесть отроческие и юношеские вирши Кибирова, то и там обнаружатся знакомые ноты – то, что поэт по сей день (буквально) не перестает измываться над своими дебютными «декадентскими» воспарениями, кажется, не опровергает эту гипотезу, но ее усиливает. Экскурсы в предысторию (причем не только в ее «дописьменный» младенческо-детско-отроческий период, но и во времена запойного юношеского стихотворства) Кибиров совершает постоянно, вплоть до вошедшей в последнюю книгу лирико-дидактической поэмы «Покойные старухи». Автобиографический миф о рождении поэта – неотъемлемая часть творимого им мира.

Двадцать лет – срок изрядный при любых условиях. Если же в этот временной промежуток укладывается несколько «эпох» (наш случай) – тем паче. Первые пришедшие к публике стихи Кибирова привораживали многих читателей исторической точностью, умением поймать и запечатлеть дух бешено ускорившегося в ту пору времени. Лирический историзм поэт безусловно сохранил, а потому череда его сочинений вполне может читаться как своего рода «славная хроника», служить надежным, хотя и требующим особой оптики, источником по истории российской культуры (и/или общественной жизни) 1980-х – 2000-х годов. Фиксируя постоянные изменения социокультурного пейзажа, Кибиров с той же точностью и смелостью открывал миру приключения собственного духа, выстраивал детализированное повествование о своей блуждающей судьбе. Мена метрических, стилевых и жанровых доминант была не только наглядной, но и демонстративной. Совершая очередной поворот, Кибиров почти всегда прямо предлагал читателям настроиться на новую волну и «облегчал жизнь» интерпретаторам, подкладывая удобную схему «периодизации творческого процесса».

Двигаясь по предложенному Кибировым маршруту, следует, однако, помнить, что сколь угодно изощренные, неожиданные и дразнящие вариации обретают подлинный смысл (а потому способны привлечь внимание, стать расслышанными и понятыми) лишь в том случае, когда мы ощущаем властное присутствие рождающей их единой темы. Иначе говоря – судьбы поэта. Едва ли русский читатель способен представить себе более стремительную эволюцию и более широкий поэтический мир, чем пушкинские, но именно Пушкин однажды (и отнюдь не случайно) вымолвил «Каков я прежде был, таков и ныне я…» Истинный поэт остается собой при любых обстоятельствах. Вопреки иронично обыгранной (по сути – непреклонно оспоренной) Кибировым премудрости (равно любезной исполнительному чиновнику и высоколобому поставщику интеллектуальных бестселлеров) поэт в конечном счете не зависит от контекста. Как не должен зависеть от него всякий человек, о чем и напоминает ему поэтическое слово. Чем прихотливее узоры, тем яснее общий рисунок, чем ощутимей организующий стиховую ткань диалог, тем отчетливее единственный (и потому – узнаваемый) голос поэта.

Суть поэзии Тимура Кибирова в том, что он всегда распознавал в окружающей действительности «вечные образцы» и умел сделать их присутствие явным и неоспоримым. Гражданские смуты и домашний уют, трепетная любовь и яростная ненависть, шальной загул и тягомотная похмельная тоска, дождь, гром, снег, листопад и дольней лозы прозябанье, модные шибко умственные доктрины и дебиловатая казарма, «общие места» и безымянная далекая – одна из мириад, но единственная – звезда, старая добрая Англия и хвастливо вольтерьянствующая Франция, солнечное детство и простуженная юность, насущные денежные проблемы и взыскание абсолюта, природа, история, Россия, мир Божий говорят с Кибировым (а через него – с нами) только на одном языке – гибком и привольном, гневном и нежном, бранном и сюсюкающем, певучем и витийственном, темном и светлом, блаженно бессмысленном и предельно точном языке великой русской поэзии. Всегда новом и всегда помнящем о Ломоносове, Державине, Баратынском, Тютчеве, Лермонтове, Фете, Некрасове, Козьме Пруткове, Блоке, Ходасевиче, Мандельштаме, Маяковском, Пастернаке и Корнее Ивановиче Чуковском. Не говоря уж о Пушкине.

Много чего хлебнув, ощутив мерзкий вкус страха и греха, не поналышке зная о всеобщем нестроении и собственной слабости, Кибиров упрямо стоит на своем – неустанно благодарит Создателя и пишет стихи, то есть привносит в уже невменяемый, но не до конца безнадежный мир спасительную (только расслышь!) гармонию, напоминает нам (только пойми!) о нашей свободе. Как в пору отчаянного прощания с «советчиной», когда «некрасовский скорбный анапест», незаметно превращаясь в блоковский и набоковский, забивал горючими слезами носоглотку. Как в блаженные, но тайно тревожные, чреватые будущими срывами и потрясениями годы «Парафразиса». Как на рубеже тысячелетий, когда выстраданный и казавшийся спасительным уют дома на улице Островитянова сменился судорожной болью «нотаций», а измотанный счастливой игрой Амура (или кого-то более сильного) лирический герой справлял одинокий «полукруглый» юбилей. Как в ликующе наглом Солнечном городе, где стихоплету (такому же полоумному, как все великие и малые предшественники, как все, кому когда-нибудь выпадет участь бряцать на лире и дудеть в дудку) отведена роль заезжего (чужого, ненужного, лишнего, подозрительного) Незнайки. Так и сейчас. Победно восклицая «С нами Бог! Кара-барас!», заполняя кириллицей (в лучшем порядке) поля «A Shropshire Lad», возводя волшебный дворец трех поэм (с многочисленными непредсказуемыми пристройками), Кибиров остается Кибировым. И, подобно Степану из хулиганского стишка, пленительной глоссой на которую вершится новейшая книга «Три поэмы», идет вперед, «невзирая на морозы, / на угрозы и психозы».

Первый кибировский сборник, составленный из стихов «перестроечных» лет, был частью экспериментального конволюта, призванного продемонстрировать как эстетический, так и политический плюрализм издательства «Молодая гвардия» образца 1990 года. В книге этой четырем ни в чем не схожим стихо творцам было даровано на всех почти пять печатных листов.

Источник:

www.litmir.me

Кибиров Т

Тимур Кибиров

Из поэмы «Песни стиляги»

Лесная школа. Перестройка. Из раздела: РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ПЕСНЬ КВАРТИРАНТА (Конец 1986). Песня остается с человеком.

ТРИ ПОСЛАНИЯ (1987–1988). Л.С. Рубиншейну. Перестройка.

Из раздела: СТИХИ О ЛЮБВИ (1988). От автора. Любовь.

Эклога («Мой друг, мой нежный друг, в пунцовом георгине. »). Любовь.

Эклога («Мой друг, мой нежный друг, зарывшись головою. »). Любовь. Из раздела: САНТИМЕНТЫ (Май–сентябрь 1989). Вместо эпиграфа. Из Джона Шейда. Природа

Воскресение. Перестройка. Из раздела: ПОСЛАНИЕ ЛЕНКЕ И ДРУГИЕ СОЧИНЕНИЯ (1990). Сереже Гандлевскому. О некоторых аспектах нынешней

социокультурной ситуации. Перестройка.

к книге «Общие места»

В простоте, да в Госкомсбыте.

В честноте, да в паразитах

В чесноке, да в замполитах

Не в обиде, не беда.

Жжется красная звезда.

Это общие места.

Наши общие места

и припадочных и спасших,

Льется пение дрозда.

в бормоте, да в Апатитах,

в бигудях, да в Афродитах,

в знатных, ватных, знаменитых,

в буднях мира и труда.

Мы – хозяева хозяйства!

Мы – крестьяне земледелья!

Мы – ученые науки!

Мы – учащиеся школы,

Высшей школы ВПШ!

В теле держится душа.

Мчатся в тундре поезда.

Спит в кишечнике глиста.

Это – общие места,

наши общие места

В тошноте, да не в обиде.

Нет, в обиде, да не в быдле.

Нет, и в быдле, да не важно –

я читаю Фукидида.

Я уже прочел Майн Рида.

Слава Богу, волки сыты.

Ты-то что такой сердитый?

Ваня, Ваня, перестань.

Наша молодежь юна!

Наша юность молодежна!

Атеизм у нас безбожен!

И страна у нас странна!

И печать у нас печатна!

Партия у нас партийна!

Дети – детские у нас!

Зимы – зимние у нас!

Родина у нас родная.

Слышно пение дрозда.

Наши общие места.

Перестань сейчас же, гнида!

Дешево зато сердито.

Ой, Ванюша, перестань.

Ну, куда ты лезешь, Ваня?!

В КПЗ, да вместе с Таней,

Или с Маней. Или в бане.

Или в клубе на баяне.

Пуля-дура спит в нагане.

Это общие места.

Это, в общем, пустота.

Из какой ты, парень, части?

Песня душу рвет на части.

Песня, песня, перестань!

В дураках, да при попытке.

Это – общие места.

Я уже прочел Программу.

Мама снова моет раму.

Пахнет хвоей пилорама.

Мертвые не имут сраму.

Где мне место отыскать?

Где ж отдельное занять?

И враги у нас враждебны.

И эпоха эпохальна.

И поэты поэтичны.

И атлеты атлетичны.

И преступники преступны.

Звезды – красные у нас!

Экономика у нас

Наше прошлое прошло.

Наше будущее будет!

Наше прошлое прошло!

Это местные места.

Где ж ты, крестная звезда?

В хреноте, да на параде.

Нам, гагарам, недоступно,

Нам, татарам, все равно!

Льется громкое ура.

Ой, родименький, не надо!

Гады, гады, гады, гады!

к той отдельной звезде

в пустоте, в темноте

устремляю я взгляд

устремляю я взгляд свой

Из сб.: Кибиров Т. Сантименты:

Восемь книг. – Белгород: Риск,

1994. – 384 с. – (Лики). – Обл.

10.000 экз. – С. 15-19.

Летний вечер

Зарастают траншеи ромашкой.

В старом дзоте, герой, твоем

полумрак, паутина, какашки.

За рекой слышен смех девичий.

Гонит стадо домой пастух

в гимнастерке без знаков отличья.

у калиток своих старушки.

На побывку пришел солдат,

за околицей ждет подружку.

Фрезеровщик со смены шагает.

Бюстом бронзовым дважды герой

свет прощальных лучей отражает.

наш второй секретарь райкома,

машинистку из гороно

вспоминая с приятной истомой.

Продавщица ларек закрывает.

Над опорами ЛЭП-500

птица Божия в небе летает.

Хлопотливо свивать не надо!

Весь родимый, весь ридный край

озирать для тебя отрада.

спой нам песню без слов постылых.

Забери нас в простор голубой

на трепещущих малых крыльях!

Хочешь, птах, я тебя расцелую.

Всякий зверь, всякий бедный злак

тянет ввысь свою душу живую.

твой полет, и впервые в жизни

наши взгляды встречаются. Жаль,

но не чувствует он укоризны.

Секретарь, Бог с тобой, мудила.

Льется нежность моя через край,

глупый край мой, навеки милый.

Птичка Божья, пошла ты на хуй!

Ходят пьяные призывники,

тщетно ищут, кого б потрахать.

Птичка Божья, пойми ты, птичка,

вовсе я не хочу войны,

ни малейшей гражданской стычки.

тронь мне душу напевом печальным.

Ведь они все равно дадут

мне пизды, говоря фигурально.

птичка, скрипочка, свет несмелый.

От греха подальше лети.

Фронт закрыт. Но не в этом дело.

Подкатила к райкому «Волга».

Слышен где-то собачий лай.

Песня всхлипнула где-то. И смолкла.

Песнь о сервелате

И чем меньше тебя в бытии, тем в сознаньи все выше,

тем в сознании граждан все выше

ты вознесся главой непокорною – выше

всех столпов, выше флагов на башнях, и выше

всех курганов Малаховых, выше, о, выше

коммунизма заоблачных пиков.

Хлеб наше богатство!

Хлеб всему голова. Но не хлебом единым

живы мы, не единым богатством насущным.

Нет! Нам нужно, товарищ, и нечто иное,

трансцендентное нечто, нечто высшее,

свет путеводный, некий образ, симво́л –

бесконечно прекрасный и столь же далекий,

и единый для всех – это ты, колбаса, колбаса!

О, красивое имя, высокая честь!

И разносится весть о тебе депутатами съезда

по просторам Отчизны, и в дальнем урочище, и на Украйне,

о тебе узнают и светлеют душою народы.

Стоит жить и работать, конечно же, стоит!

Есть бороться за что.

англосакса, германца и галла.

Нет у них идеалов, и не будет –

пока не придут к нам смиренно

поклониться духовности нашей!

О, этнограф, философ, историк, вглядись же!

Изучи всенародную эту любовь, эту веру, надежду.

Не находишь ли ты, что все это взросло из глубин,

что сказались в явлении этом не только (и даже не столько)

достиженья ХХ-го бурного века,

сколько древние силы могучей земли, архетипы

духа нашего древнего! Может быть, ныне

Возрожденья свидетелем можешь ты стать, Возрожденья

в этих скромных, обыденных формах (о, салями, салями!)

культа Фаллоса светлорожденного, культа языческой радости,

праздника жизненных сил,

христианством жидовским сожженного. И наконец-то

окончательно мы избавляемся от угнетенья,

от тиранства несносного. О, сервелат!

Дай нам силы в борьбе, укрепи наши души!

О, распни Его на хрен, распни Его, суку. Светлее,

все светлее и все веселее. И вовсе не надо,

чтобы каждому был ты доступен – профанация это!

Лишь избранники, чистые духом, прошедшие искус,

в тайных капищах в благоговейном молчаньи

причащаются плоти твоей.

Но профанам, но черни наивной позволено тоже

поучаствовать в таинствах – через подобья,

через ангелов светлых твоих, братьев меньших.

только я, да и то не совсем, только я

не хочу тебя! Я не хочу тебя!! Я

запрещаю хотеть себе, я

креплюсь, я клянусь:

ты мне вовсе не нужен!!

Я ложусь на матрац. Забываю про ужин.

Свет тушу и в окно устремляю глаза.

Летней ясною синью сквозят небеса.

Крона тополя темная густо лепечет.

Я лежу в пустоте, не рыдаю, не плачу.

Я лежу в темноте, защититься мне нечем.

Я мечтаю дать сдачи, но выйдет иначе.

Только тополь лепечет.

Да слышно далече

Не может быть речи

ни о чем. Ничего не случится.

я еще не хочу умирать.

У меня еще есть адреса, голоса,

у меня еще есть полчаса…

Небеса, небеса. Колбаса.

Потому что я с Севера, что ли,

По афганскому минному полю

Я ползу с вещмешком на спине.

Шаганэ ты моя, Шаганэ.

Нет, не розы бегут – персияне.

Вы куда это, братья-дехкане?

Что ж вы, чурки, не верите нам.

Тихо розы бегут по полям.

«Как сказать мне “Люблю” по-душмански?»

Но бессмысленным и хулиганским,

И бесстыжим ответ его был.

Я сегодня сержанта спросил.

«Разрешите, – спросил, – обратиться?

Обряжать в наш березовый ситец

Гулистан этот хватит ли сил?»

Зря, наверно, его я спросил.

Бензовоз догорает в кювете.

Мы в ответе за счастье планеты.

А до дембеля 202 дня.

Шаганэ ты, чучмечка моя.

Там, на Севере, девушка Таня.

Там я в клубе играл на гармони.

Там Есенин на белой стене.

Не стреляй, дорогая, по мне!

синий май мой, июнь голубой!

Что со мною, скажи, что со мной –

я нисколько не чувствую боли!

Я нисколько не чувствую боли.

Сергей Гандлевский

Сочинения Тимура Кибирова

У Тимура Кибирова есть основания остаться масштабным поэтом русской литературы. Стихи его прозвучали вовремя и были услышаны даже сейчас, когда чуткая отечественная публика развлечена будничными заботами.

Для азартных деятельных художников – и Кибиров из их числа – литература не заповедник прекрасного, а полигон для сведения счетов с обществом, искусством, судьбою. И к этим потешным боям автор относится более чем серьезно. Прочтите его «Литературную секцию» и – понравятся вам эти стихи или нет,– но вас скорее всего тронет и простодушная вера поэта в слово, и жертвенность, с которой жизнь раз и навсегда была отдана в распоряжение литературе.

Приняв к сведению расхожую сейчас эстетику постмодернизма, Кибиров следует ей только во внешних ее проявлениях – игре стилей, цитатности. Постмодернизм, который я понимаю, как эстетическую усталость, оскомину, прохладцу, прямо противоположен поэтической горячности поэта. Эпигоны Кибирова иногда не худо подделывают броские приметы его манеры, но им, конечно, не воспроизвести того подросткового пыла – да они бы и постеснялись: это сейчас дурной тон. А между тем именно «неприличная» пылкость делает Кибирова Кибировым. Так чего он кипятится? Он поэт воинствующий. Он мятежник наоборот, реакционер, который хочет зашить, заштопать «отсюда и до Аляски». Образно говоря, буднично и прилично одетый поэт взывает к слушателям, поголовно облаченным в желтые кофты. И по нынешним временам заметное и насущное поэтическое одиночество ему обеспечено.

В произведениях последних лет (они и составляют предлагаемую вниманию читателя книгу) Кибиров все более осознанно противопоставляет свою поэтическую позицию традиционно-романтической и уже достаточно рутинной позе поэта-бунтаря, одиночки-беззаконника. Кибировым движут лучшие чувства, но и выводы холодного расчета, озабоченного оригинальностью, подтвердили бы и уместность и выигрышность освоенной поэтом точки зрения.

Новорожденный видит мир перевернутым. Какое-то время требуется младенцу, чтобы привести зрение в соответствие с действительным положением вещей. 70 лет положила советская власть на то, чтобы верх и низ, право и лево опрокинулись и вконец перемешались в мозгу советских людей. Именно это возвратное, насильственное взрослое детство и делает их советскими. Именно это – главный итог недавнего прошлого. Все остальное – стройки, войны, культура, земледелие – могут вызывать ярость, горечь, презрение, как ужасные ошибки или намеренное злодеяние, но если предположить, что все это было только средством для создания нас, современников, то напрашивающийся упрек в бессмысленности отпадает сам собой. Цель достигнута, зловещий замысел осуществлен. Здравому смыслу перебили позвоночник. Изощренная условность прочно вошла в обиход. И слово теперь находится в какой-то загадочной связи с обозначаемым понятием. Но об этом уже достаточно сказано в антиутопии Орвелла. Хуже другое: перевернутые понятия стали восприниматься как естественные, незыблемые. Так, например, нынешний «правый», наверное, думает, что подхватил знамя, выроненное Достоевским. Ему лестно, наверное, сознавать себя наследником громоздких гениев-консерваторов, а не революционных щелкоперов. Понимает ли нынешний «правый», что на деле он внучатый племянник Чернышевского и Нечаева? Что он, консерватор, собирается консервировать? Цивилизацию, где на пачке самых популярных папирос изображена карта расположения концентрационных лагерей, а с торца – Минздрав предупреждает?

С подобной же подменой имеем мы дело, когда речь заходит о традиционном противопоставлении поэта и толпы. Исконный смысл давно выветрился из этого конфликта. Последний исторический катаклизм выбил почву из-под ног романтического художнического поведения и самочувствия.

Буржуазная жизнь, вероятно, скучная жизнь. Корысть застит глаза, праздника мало, конституция от сих до сих, куцая. И поэт, «в закон себе вменяя страстей единый произвол», дразнил обывателя, сбивал с него спеси, напоминал, что свет клином не сошелся на корысти и конституции. Обыватель в ответ отмахивался, осмелев, улюлюкал. Проще говоря, оберегал устойчивость своего образа жизни. Так они и сосуществовали: поэт и филистер, сокол и уж.

Но сокол напрасно дразнил ужа и хвастал своей безграничной свободой. На настоящего художника есть управа, имя ей гармония, и родом она, вероятно, оттуда же, откуда и законы повседневного обывательского общежития. Просто не так заземлена и регламент не такой жесткий. И обыватель не зря окорачивал романтика, потому что подозревал, что гармония ему, обывателю, не указ, ибо он туг на ухо, и если расшатать хорошенько обывательские вековые устои, то он и впрямь полетит, и летающий уж обернется драконом, а окольцованным соколам придется пресмыкаться в творческих союзах.

Поэтическая доблесть Кибирова состоит в том, что он одним из первых почувствовал, как пошла и смехотворна стала поза поэта-беззаконника. Потому что греза осуществилась, поэтический мятеж, изменившись до неузнаваемости, давно у власти, «всемирный запой» стал повсеместным образом жизни и оказалось, что жить так нельзя. Кибиров остро ощутил родство декадентства и хулиганства. Воинствующий антиромантизм Кибирова объясняется тем, что ему ста ло ясно, что не призывать к вольнице впору сейчас поэту, а быть блюстителем порядка и благонравия. Потому что поэт связан хотя бы законами гармонии, а правнук некогда соблазненного поэтом обывателя уже вообще ничем не связан.

Те, кому не открылось то, что открылось Кибирову – все эти молодые ершистые и немолодые ершистые – не понимают, что они давно никого не шокируют и тем более не солируют: они только подпевают хору, потому что карнавал в обличий шабаша стал нормой.

Поприще Кибирова, пафос «спасать и спасаться» чрезвычайно рискованны, это – лучшая среда обитания для зловещей пользы, грозящей затмить проблеск поэзии. И в наиболее декларативных стихах сквозит сознание своего назначения, рода общественной нагрузки: «Если Кушнер с политикой дружен теперь, я могу возвратиться к себе» цит . Но эта важность не стала, по счастью, отличием поэзии Кибирова. Для исправного сатирика он слишком любит словесность и жизнь. В свое оправдание он смог бы сослаться на душевное здоровье, еще одну существенную, хотя и не идеологическую причину не приязни Кибирова к романтизму, как к поэтике чрезмерностей, объясняемых часто худосочием художнического восприятия.

Не знаю, насколько справедливо вообще мнение, что «то сердце не научится любить, которое устало ненавидеть», но к Кибирову оно неприменимо. Как раз наоборот любовь, чувствительность, сентиментальность дают ему право на негодование. Ровно потому мы имеем дело с поэзией, а не с гневными восклицаниями в рифму (кстати, рифма у Кибирова оставляет желать лучшего). И любовь и ненависть Кибирова обращены на один и тот же предмет. По-ученому это называется амбивалентностью. Но проще говоря, он, как все мы, грешные, больше всего на свете любит свою жизнь, а советский единственный быт занял всю нашу жизнь и он омерзителен, но он слишком многое говорит сердцу каждого, что бы можно было отделаться одним омерзением. Все эти противоречивые чувства Кибиров описывает в «Русской песне», чудом удерживаясь на грани гордыни.

Именно любовь делает неприязнь Кибирова такой наблюдательной. Негодование в чистом виде достаточно подслеповато. Целый, жестокий, убогий советский мир нашел отражение, а теперь уже и убежище на страницах кибировских произведений. Сейчас это стремительно и охотно забывается, как свежий гадкий сон, но спустя какое-то время, когда успокоятся травмированные очевидцы, истлеют плака ты, подшивки газет осядут в книгохранилищах, а американизированный слэнг предпочитающих пепси окончательно вытеснит советский новояз, этой энциклопедии мертвого языка цены не будет. Многие страницы исполнены настоящего веселья и словесного щегольства.

Жизнелюбие Кибирова оборачивается избыточностью, жанровым раблезианством, симпатичным молодечеством. Недовольство собой, графоманская жилка, излишек силы заставляют Кибирова пускаться на поиски новых и новых литературных приключений. Заветная мечта каждого поэта – обновиться в этих странствиях, стать другим вовсе,– конечно, неосуществима, но зато какое широкое пространство обойдет он, пока вернется восвояси.

Словно на спор берется Кибиров за самые рискованные темы, будь то армейская похоть или оправление нужды, но сдается мне, что повод может быть самым произвольным, хоть вышивание болгарским крестом, лишь бы предаться любимому занятию – говорению: длинному, подробному, с самоупоением. Эти пространные книги написаны неровно, некоторые строфы не выдерживают внимательного взгляда, разваливаются, и понятно, что нужны они главным образом для разгона, но, когда все пошло само собой и закуражилось, поминать о начальных усилиях уже не хочется. И вообще с таким дерзким и азартным поэтическим темпераментом трудно уживается чувство меры: есть длинноты, огрехи вкуса, иной эпиграф (а к ним у Кибирова слабость) грозит (а об этом говорил еще Пушкин) перевесить то, чему он предпослан. Иногда чертеж остроумного замысла просвечивает сквозь ткань повествования. Но, как не мной замечено, лучший способ бороться с недостатками – развивать достоинства.

Кибиров говорит, что ему нужно кому-нибудь завидовать. Вот пусть и завидует себе будущему, потому что в конце концов самый достойный соперник настоящего художника только он сам, его забегающая вперед тень.

Предисловие к сб.: Кибиров Т. Сантименты: Восемь книг. – Белгород: Риск, 1994. – 384 с. – (Лики). – Обл. 10.000 экз. – С. 5-10.

и последний раз обновлена 30 октября 2013 г.

Источник:

rozamira.nl

Кибиров Т. Избранные стихотворения в городе Краснодар

В представленном интернет каталоге вы можете найти Кибиров Т. Избранные стихотворения по разумной цене, сравнить цены, а также найти прочие предложения в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и рецензиями товара. Доставка осуществляется в любой город России, например: Краснодар, Нижний Новгород, Курск.